работу.
Автоматически повернулся, пошагал, ничего не понимая.
Открылась Итальянская площадь. На все здание Административного Центра спроецированы слова: «СПАСИБО, ЗВЕРИ!»
Лихорадочно глянул на часы.
Шесть! Двадцать восьмого мая. А тогда двадцать восьмого он пришел на Итальянскую Террасу в семь. Значит, его вернули в собственное время, но до поступка.
Вдруг полная тишина. И в ней откуда-то издалека, но чисто запели фанфары – вступление к симфонии.
Или послышалось?
Словно туман сдернулся с окружающего. Отчетливо, как сегодня еще не было, отчеканились на ярком фоне неба в цвете, в объеме сиреневые башни, никелевый и бронзовый блеск балконных обрамлений, цветы на площади, деревья. Опять ударил гул толпы, но звонкий – будто из мутной воды наружу.
Кружилась голова. Шатнулся, стал.
Тотчас рядом мужчина, затем другой и женщина. Взяли под руки, отвели к стене.
– Вы нездоровы?
– Нет-нет, спасибо. Все в порядке. – Неожиданная слабость уходила.
– Может быть, все-таки вызвать помощь?
– Давайте я провожу.
– Уверяю вас, все в порядке.
Вдвоем с первым мужчиной они вышли из образовавшегося кружка.
– Вы Стван, да?.. О вас сегодня говорили по Мировому… Это честно, что помощь не нужна? Тогда… желаю удачи.
Стван опять на тротуаре.
Реабилитировали. Но как могло получиться, что он вообще чист? Судьи отодвинули время назад, это понятно. Однако раз не было преступления, значит и суд не заседал. Даже самих судей не существует… Вернее, они есть, но не являются судьями и представления не имеют о том, что позже придется наказывать его, посылать в прошлое. А если он теперь не сделает того, что совершил тогда, полной тайной для всех останется то, что произошло в отмененном варианте развития событий… Допустим, что так. Но откуда тогда люди вообще о нем знают? Ведь чтобы вернуться с такой, можно сказать, помпой, он должен сначала стать сосланным преступником… Или знают, но не все? Возможно, при отодвижениях времени, когда для мира ничего не меняется, остаются все же немногие, знающие – кто был в Башне.
Да, не разобраться. Впрочем, что́ он – десятки институтов работают, исследуя парадоксы времени.
Утренний поток пассажиров из воздушки уже истончился, местами вовсе пересох. Со смехом бежали две девчушки, обогнали его, смех оборвался.
– Смотри-ка, Стван!
Улыбнулся. Раньше готов был в лепешку разбиться, чтобы так, и уж тем более, чтобы побывать в Доме Дискуссий. А теперь что-то другое народилось.
Странно, как его ни за что ни про что сделали известным. Или заплачено – тоскою, страхом, отчаянием там, в прошлом?.. Нет, пожалуй. Не эти печальные эмоции. Решения – вот. Самые ценные мгновения его жизни. Когда, например, далеко ушагал в море – и пирамида золотым пятнышком на горизонте. То, что пытался спасти эдафозавра, что в России, сколько сил хватало, трудился. Десять лет, седые волосы, шрамы.
Эх, годы прошли, как вихрь света!
Где лучше?.. Где лучше мы сами.
На площади из шести движущихся дорог четыре переключили на главный ствол. Толпы уже в центре Мегаполиса и рассеиваются по сотне его уровней. Еще двадцать-тридцать минут – и улицы станут свободными, пустоватыми, откроются кафе.
В Административный потом. Вот сюда, через олеандровый парк, той дорогой, что шел тогда.
Последние куртины. Стван вышел к Итальянской Террасе, где за низенькой, по колено, балюстрадой крутой травяной откос, решетка и обрыв – километровая пропасть.
Тишина. Цветущий жасмин. Скамьи. И та скамья тоже.
Итак, вернулся, откуда начал. Чем же были эти скитания, что получено на жарких отмелях Пангеи, в душном хмызнике, на вощеном паркете санкт-петербургских особняков?
Солнце поднялось из тумана, озаряя панораму этой части Земли. Степь с рощами, леса на горизонте. Заметный с высоты след старого города. Не всё сумели убрать, но природа постепенно возвращала себе это место – рисунок зелени намекал на исчезнувшие улицы, площади. У речной излучины паслось стадо диких лошадей, крошечных с высоты. Еще дальше несколько светлых точек у рощи – может быть, олени. Только к северу слева человек не уступил обширного многоугольника, куда живому нельзя. За каменными литыми стенами, за рвом, глубоким, как ущелье, особо изолированный район, где воздух так насыщен электричеством, что молнии сразу сжигают залетевшую незнающую птицу. Там приемные микроволновые устройства сосут энергию от плывущих на высоте солнечных батарей – питание Мегаполиса. В вечном взрыве рождается сила, ломкими лучами несется сквозь черную бездну космоса и приходит, усмиренная, сюда, где неподалеку кони встряхивают гривой, цветет тихая лесная фиалка. Удивительно это соседство изощреннейшей технологии с такими непритязательными, незащищенными существами.
Присел на балюстраду.
Куда мы идем, люди? Как все это началось?
Теплый океан при каменной пустой суше – благость только неба и только воды. А под мягкими волнами живое кишит, рвется наверх, на воздух, на твердь. Выбралась и Бойня, век динозавров. Но в непрерывном поедании, в яростной борьбе растет, усложняется разум. Протянулись сотни миллионов лет, на африканскую равнину выходят австралопитеки. Темные, тугодумные, он сам в бреду видел австралопитека, – однако каждый за всех, и все за каждого. Потом Земля еще пять-шесть миллионов раз обогнет Солнце, и в конце ледника по лесам, прериям пойдут охотники. Свободные, равные. Но опять страшное контрнаступление материи, первобытного клеточного эгоизма. Минует всего несколько тысячелетий, и в Египте старику-фараону приготовят ванну из теплой крови ста новорожденных младенцев. Дворцы и лачуги, обжорство и голод, бичи, кандалы, колючая проволока – природа не знает такого. Но снова борьба, рушатся тюрьмы.
А дальше?.. Что теперь будет, когда всем безвозмездно пища, одежда, кров?
От австралопитека к неандертальцу в холодной Европе, от первых земледельцев до городов-гигантов большинство решений для большинства людей было вынужденным. Но кончается миллионолетний период, впервые образован неистребимый ресурс – вещный, духовный. Придет время, когда главное дело человек станет иметь не с цифрой, машиной, а с братом своим.
Мегаполис шумит. Нас так много, идем под перекрестным огнем взглядов. Бывает, в толпе встретится знакомый, о котором вы прежде были не лучшего мнения. Теперь он поражает вас – внезапно повзрослел на годы, сделавшись спокойным, странно красивым. В глазах ум, независтливая заинтересованность в людях. Глядя на него, вы убеждаетесь, что он уже не принадлежит к тем, кому лишь бы выдвинуться, выскочить, схватить.
Кто не ошибается? Вера – дитя сомнений. Не исключено, что он, как и Стван, до горьких пределов дошел в своих заблуждениях, там, впереди, неправильно прожил большой кусок жизни. Но судьи (в не достигнутом еще нами будущем) повернули время назад. Может быть, этим вашим знакомым совершены походы в иные края, он едва избежал сумасшествия и гибели. Но к нам, своим современникам, вернулся более близким к дающемуся в муках, тяжких опытах и трудах званию – Человек.
